Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Сентябрь и "волшебный" А. Куприн

Но к началу сентября погода вдруг резко и совсем нежданно переменилась.
Сразу наступили тихие безоблачные дни, такие ясные, солнечные и теплые,
каких не было даже в июле. На обсохших сжатых полях, на их колючей желтой
щетине заблестела слюдяным блеском осенняя паутина. Успокоившиеся деревья
бесшумно и покорно роняли желтые листья.
Теперь она ходила по саду и осторожно срезала ножницами цветы к
обеденному столу. Клумбы опустели и имели беспорядочный вид. Доцветали
разноцветные махровые гвоздики, а также левкой - наполовину в цветах, а
наполовину в тонких зеленых стручьях, пахнувших капустой, розовые кусты
еще давали - в третий раз за это лето - бутоны и розы, но уже
измельчавшие, редкие, точно выродившиеся. Зато пышно цвели своей холодной,
высокомерной красотою георгины, пионы и астры, распространяя в чутком
воздухе осенний, травянистый, грустный запах. Остальные цветы после своей
роскошной любви и чрезмерного обильного летнего материнства тихо осыпали
на землю бесчисленные семена будущей жизни.
















IMG_2512

Турция и русская литература

Культурные связи России и Турции не были никогда особенно тесными. ( правда В.А. Жуковский был сыном пленной турчанки, отсюда его эмоциональность и внешность))
Турция русскими во многом воспринималась в связи с Византией, поэтому главным объектом в  поэзии и прозе был Стамбул ( Константинополь). Стамбул же стал местом первой эмиграции многих русских писателей, философов, музыкантов, которые  уже оттуда уезжали во Францию, Америку, Италию...
Где же мы встречаем упоминание о Стамбуле?
Collapse )

Ив Бонфуа "Хохот"

Хохот

Ходили слухи о старике, который давно занимается одним
и тем же вполне достойным делом: рисует тушью приступы
хохота.

Это настоящий мудрец, говорили мне. Уже много лет
главная его цель - изобразить единственным мощным мазком...
да-да, взрыв хохота, и только.

Ступая на цыпочках по галерее, прятавшейся в дальнем
конце бамбукового сада, посетители приближались
к дверям его кельи. Послушайте, шептали они (и смеялись,
смеялись!), - послушайте, как шуршит кисть,
скользящая по бумаге.

Неведомое золото

Название «Хохот», само слово «хохот» означает громкий, оглушительный смех. Это отглагольное существительное, т.е. это как бы пойманное, застывшее действие. И именно о желании это действие запечатлеть, поймать, и идет речь дальше.

Хохот – это также часть чьего-либо присутствия, но хохот здесь отделен в самостоятельную категорию, он существует сам по себе, это словно сгусток энергии, и вот о желании запечатлеть эту энергию и идет здесь речь.

Хохот – это слово, именующее сущность, оно глубже, чем просто смех, передающий видимость.
Стихотворение написано белым стихом.

  Первая часть стихотворения отражает позицию Бонфуа, согласно которой истинный художник всегда должен стремиться раскрыть сущность, скрытое, а не то , что лежит на поверхности. «Ходили слухи о старике, который давно занимается одним и тем же вполне достойным делом: рисует тушью приступы хохота», и это «настоящий мудрец», он хочет одним мазком изобразить взрыв хохота. Бонфуа пишет о желании через малое, через деталь запечатлеть большее, объемное, неопределяемое, высвечивает деталь, чтобы показать человека. Но поиск этой детали, «единственного мощного мазка», это поиск всей жизни и цель настоящего мастера.

  И если творец свою жизнь посвящает поиску настоящего, сути, то в его жизни больше нет  места ничему другому, поэтому мудрец Бонфуа должен быть практически монахом, он сосредотачивается на детали, отсекая мир внешний («посетители приближались к дверям его кельи» («келья» предполагает если уж не монашество, то полное уединение, отречение, отгорожение от внешнего мира). Посетители у дверей кельи - это внешний мир, веселый  и беззаботный. Они - источник смеха.

Стихотворение относит нас к восточной эстетике, к японскому хокку в частности. (заключение особенно: «Послушайте, шептали они (и смеялись,
смеялись!), - послушайте, как шуршит кисть,
скользящая по бумаге.»

Неведомое золото.

Живопись тушью, бамбуковый сад, и общий ритм стихотворения – все говорит нам о Японии(?) и о восточной мудрости, потому там, как ни в какой другой культуре большое внимание уделено деталям, через них и познается мир.

Ив Бонфуа, Франция, Литература

Невероятное. Избранные эссе" - вторая книга классика французской поэзии ХХ века Ива Бонфуа (род. в 1923 г.) в русском переводе, выпущенная в свет московским издательством "Carte Blanche": первая, "Стихи" в переводе М. Гринберга, появилась в 1995 году. В настоящее издание вошли тексты из первых сборников эссеистики Бонфуа "Невероятное" (1959) и "Сон, приснившийся в Мантуе" (1967) (1) .

"Невероятное" можно прочесть по-разному. Проще всего будет увидеть в эссе поэта прообраз ультрасовременного (для российской гуманитарной мысли) философского дискурса, с характерными рассуждениями о "сакральном", о "теле", о "жертвоприношении", о "мерцании" и т.п. Пристрастие Бонфуа к "отрицательному богословию" и постоянные ссылки на Кьеркегора и Шестова заставят любителей религиозного экзистенциализма принять его за своего. А верные гегельянцы сразу же узнают любезное их сердцу "отрицание". Памятуя о поэтической "специальности" автора, его эссе, разумеется, можно читать и как разновидность метафизической поэзии в прозе, где вместо философских концептов действуют метафоры, аллегории и мифы. Наконец, особо утонченные "-веды" от литературы и искусства найдут здесь множество обращений к теории и истории своих наук: они "просветятся", узнав что-то новое из жизни и творчества Шарля Бодлера, Артюра Рембо, Поля Валери, Жана Расина, Стефана Малларме и пр., а также о Сильвии Бич, одержимой Джойсом, приобщатся к глубоким рассуждениям о сущности поэзии и изобразительного искусства, к теории и практике Кватроченто и барокко, к творчеству Джоржо де Кирико и удивятся оригинальной интерпретации перспективы и тени в живописи. И все эти, не совсем согласующиеся между собой прочтения будут по-своему оправданны. И все они окажутся недостаточными.


Ибо Ив Бонфуа, поэт, которого долгое время называли "загадочным", "герметичным", наподобие Малларме, хочет выразить в своих поэтических эссе вовсе не "мысль", какой бы изысканной она ни оказалась, - но "живое присутствие" мира, или - еще одна, очень удачная интерпретация французского "presence" - "явь" (см. "Французская поэзия и принцип тождества", пер. Б. Дубина). "Поэзия преодолевает обозначение, репрезентацию предмета, чтобы обрести себя в присутствии... Природа поэзии онто-фаническая" (2), - продолжает говорить Бонфуа и в наши дни. И хотя где-то на горизонте снова проступает Мартин Хайдеггер, с его Dasein'ом, к тому же русифицированным именно как "присутствие" в блестящем переводе В. В. Бибихина (3), - Бонфуа категорически отвергает философские "понятия" и "рассуждения", отчуждающие от самого бытия. "У понятия есть и своя правда, ей я не берусь быть судьей. Но по существу своему понятие лживо, и его ложь уводит мысль из дома вещей, предлагая ей взамен могучую власть, которую дают слова", - пишет Бонфуа в "Гробницах Равенны" (с. 11). Отсюда стремление творить "наперекор словам" ("Поль Валери", с. 76), "дотянуться своими словами до присутствия мира" ("Дело и место поэзии", с. 95), создать такой поэтический образ, в котором "вещи просвечивают, сквозят" (там же, с. 113).

Наиболее "практически" это желание Бонфуа выражено в его размышлениях об изобразительных искусствах: "Форма существует только ради камня, иначе говоря - для того, чтобы смыкать свод над провалом и мраком" ("Поль Валери", с. 79). При всей своей конкретности и чувственности, "присутствие" есть поэтическое обживание мира.

Бонфуа находит поэтическое выражение "яви", обращаясь, с одной стороны, к простейшим первоэлементам бытия, к архетипическим фигурам бессмертия (феникс, саламандра) и, с другой стороны, рассуждая о максимально "вещественном" творчестве, коим являются живопись, скульптура и архитектура. Но самым глобальным воплощением "живого присутствия" оказывается, как это ни парадоксально, его противоположность - смерть. Не абсолютное исчезновение, как это было у Стефана Малларме, и не наслаждение отчаянием, как это было у Жоржа Батая, но смерть, преисполненная надежды, смерть, чреватая бессмертием, как в "отрицательном богословии", с поправкой на особое понимание Ивом Бонфуа трансцендентности: он глубоко нерелигиозен... Если только не называть религией его веру в поэзию, которая "превращает окончательное в возможное, воспоминание - в ожидание, пустынное пространство - в прокладываемую дорогу, в надежду". И далее: "Я бы мог назвать ее посвятительным реализмом, если бы стихи, когда они уже созданы, и вправду, как акт инициации, отдавали нам во владение реальность" ("Дело и место поэзии", с. 114). Приход в поэтическую "явь" аналогичен постижению сакрального - путь пролегает через тайну, ужас, небытие, однако ведет он не в потусторонние дали, а в живое "здесь" и "сейчас".

Опыт присутствия и есть "невероятное", "l'improbable". Это французское слово можно, согласно его этимологии, перевести и как "недоказуемое". В своих эссе Бонфуа каждый раз дает прекрасно выстроенное доказательство как раз для того, чтобы продемонстрировать недоказуемость "яви". Доказывать, подтверждать надо гипотезы. "Живое присутствие", "явь" не нуждается ни в каком доказательстве, оно "есть" неопровержимо. Поэтому Бонфуа предваряет свою книгу вовсе не парадоксальной фразой: "Посвящаю эту книгу невероятному, то есть сущему" (с. 7).

Из всего вышесказанного следует, что перевести "явь" с одного языка на другой - это из области "невероятного". И тем ценнее виртуозная работа Марка Гринберга и Бориса Дубина, которые отнеслись к своей задаче так, как единственно это и было возможно в случае с Бонфуа, - поэтически. И два лирических фрагмента - "Благодарение" и "Семь огней" - вливаются в музыку прозаических эссе каскадом завершающих аккордов, но не чувство насыщения вызывают они, а скорее жажды - жажды продолжить чтение загадочных и светящихся надеждой текстов Ива Бонфуа.

Елена Гальцова